Доведи меня до дома мы знакомы до истомы текст

Мальбэк - Равнодушие (ft Сюзанна), аккорды для гитары

Меня зовут Ансельмо, я из Барко-де-Авила. Давай я помогу тебе поднять мешок. .. Мой дом здесь, а действую я за Сеговией. Если ты здесь Если мы доживем до июля, — сказал Пабло. — Давай я помогу тебе Они уютно погрузились в административно-бюрократическую истому. Закрой небо рукой, мы не помним, Как нас зовут, дорогой мой друг. [Припев, Сюзанна]: Проведи меня до дома, мы знакомы до истомы. Проведи меня до дома, мы знакомы, до истомы. Комом в горле застрянут, день был слишком натянут. . В последнее время нету красивых, полезных.

A celebrity would arrive just as supper was being served, advancing with unhurried steps to kiss the hand of the hostess, and sinking with dignity into the chair allotted to him. К началу ужина в гостиной появлялась какая-нибудь знаменитость, шла не спеша приложиться к хозяйке и с достоинством усаживалась в кресло.

In the middle of supper, leather overshoes would drop with a bang in the hall, and a velvety voice would be heard exclaiming: В средине ужина бывало слышно, как в прихожей с грохотом снимали кожаные калоши и бархатный голос произносил: Главным человеком для Даши во время этих ужинов была сестра.

Furious with anyone who seemed to neglect the good-natured, artless Ekaterina Dmitrevna, she was jealous of those who, on the contrary, seemed too attentive, and would stare angrily at offenders. Даша негодовала на тех, кто был мало внимателен к милой, доброй и простодушной Екатерине Дмитриевне, к тем же, кто бывал слишком внимателен, ревновала, - глядела на виноватого злыми глазами. She had gradually begun to find her bearings in this ocean of faces, at first so bewildering.

Понемногу она начала разбираться в этом кружащем непривычную голову множестве лиц. She soon learned to look down on mere deputy barristers, whose sole marks of distinction were their shaggy cutaways, violet ties, and partings from brow to nape. Помощников присяжных поверенных она теперь презирала: She detested the stage lover-what right had he to call her sister Katya, and the Grand Mogul, the Grand Mogul? What right had he to shoot a glance at Dasha from his hooded eyes over the rim of a glass of vodka, and declaim: Каждый раз при этом Даша задыхалась от злости.

Her cheeks really were rosy, there was no getting rid of that accursed almond-blossom tint, which made Dasha feel like a painted wooden doll in this refined company.

Щеки у нее действительно были румяные, и ничем этот проклятый миндальный цвет согнать было нельзя, и Даша чувствовала себя за столом вроде деревянной матрешки. Dasha did not go back for the summer holidays to her father in dusty, sultry Samara, joyfully consenting to stay at the seaside with her sister, in Sestroretsk. На лето Даша не поехала к отцу в пыльную и знойную Самару, а с радостью согласилась остаться у сестры на взморье, в Сестрорецке. Here they met the people they had mixed with in the winter, but still more frequently-boating, bathing, eating ices under the pines, listening to music of an evening, and partaking of noisy "suppers under the stars, on the verandah of the Casino.

Там были те же люди, что и зимой, только все виделись чаще, катались на лодках, купались, ели мороженое в сосновом бору, слушали по вечерам музыку и шумно ужинали на веранде курзала, под звездами. Екатерина Дмитриевна заказала Даше белое вышитое гладью платье, большую шляпу из белого газа с черной лентой и широкий шелковый пояс, чтобы завязывать большим бантом на спине, и в Дашу неожиданно, точно ему вдруг раскрыли глаза, влюбился помощник зятя - Никанор Юрьевич Куличек.

But he belonged to the "despised" class. Но он был из "презираемых". Даша возмутилась, позвала его в лес и там, не дав ему сказать в оправдание ни одного слова он только вытирался платком, скомканным в кулакенаговорила, что она не позволит смотреть на себя, как на какую-то "самку", что она возмущена, считает его личностью с развращенным воображением и сегодня же пожалуется зятю. And the same evening she did complain to her brother-in-law. Зятю она нажаловалась в тот же вечер.

Николай Иванович выслушал ее до конца, поглаживая холеную бороду и с удивлением взглядывая на миндальные от негодования Дашины щеки, на гневно дрожащую большую шляпу, на всю тонкую, беленькую Дашину фигуру, затем сел на песок у воды и начал хохотать, вынул платок, вытирал глаза, приговаривая: And Dasha, bewildered and upset, had gone away. Даша ушла, ничего не понимая, смущенная и расстроенная. Kulichok who had grown thinner and begun to shun society, now dared not even look at her.

Куличек теперь не смел даже глядеть на нее, худел и уединялся. But this episode had stirred up feelings hitherto locked in virginal slumber. Но вся эта история неожиданно взволновала в ней девственно дремавшие чувства.

A subtle balance had been upset, as if some other person-stuffy, dreamy, shapeless, disgusting-had taken possession of Dasha from top to toe. Нарушилось тонкое равновесие, точно во всем Дашином теле, от волос до пяток, зачался какой-то второй человек, душный, мечтательный, бесформенный и противный.

Dasha was aware of this person throughout her being, and suffered as if from the proximity of something unclean. She wished she could brush away the invisible cobweb, and become once more fresh, cool, light. Даша чувствовала его всей своей кожей и мучилась, как от нечистоты; ей хотелось смыть с себя эту невидимую паутину, вновь стать свежей, прохладной, легкой.

She played tennis by the hour now, bathed twice a day, and got up early, while great drops of dew were still gleaming on the leaves, a mist was hovering over the purple, mirrorlike surface of the sea, damp tables were being set out on the verandah, and the moist, sandy paths were being swept. Теперь по целым часам она играла в теннис, по два раза на дню купалась, вставала ранним утром, когда на листьях еще горели большие капли росы, от лилового, как зеркало, моря шел пар и на пустой веранде расставляли влажные столы, мели сырые песчаные дорожки.

But as soon as she warmed up in the sunlight, or in her warm, soft bed at night, that other being raised its head, made its furtive way into her heart, and gave it a squeeze with its soft paw. Но, пригревшись на солнышке или ночью в мягкой постели, второй человек оживал, осторожно пробирался к сердцу и сжимал его мягкой лапкой. Его нельзя было ни отодрать, ни смыть с себя, как кровь с заколдованного ключа Синей Бороды. All who saw her just now-her sister the first-noticed that Dasha had much improved in looks this summer, and was getting prettier every day.

Все знакомые, а первая - сестра, стали находить, что Даша очень похорошела за это лето и словно хорошеет с каждым днем. Однажды Екатерина Дмитриевна, зайдя утром к сестре, сказала: Dasha was seated in her chemise on the edge of her bed, twisting her hair into a great knot.

Даша в рубашке сидела на постели, закручивала большим узлом волосы. Dasha looked at her sister from great fringed eyes, and turned her head away. Даша строгими, "мохнатыми" глазами поглядела на сестру и отвернулась. Her cheek and ear were suffused with colour. Ее щека и ухо залились румянцем. Екатерина Дмитриевна села на кровать, щекою прижалась к Дашиной голой спине и засмеялась, целуя между лопатками.

Однажды на теннисной площадке появился англичанин - худой, бритый, с выдающимся подбородком и детскими глазами. Одет он был до того безукоризненно, что несколько молодых людей из свиты Екатерины Дмитриевны впали в уныние. He invited Dasha to play a set with him, and played like a machine. Даше он предложил партию и играл, как машина. It seemed to Dasha that throughout the game he never glanced at her, but looked past her all the time.

Даше казалось, что он за все время ни разу на нее не взглянул, - глядел мимо. She lost, and proposed another set. Она проиграла и предложила вторую партию. To give herself more freedom, she rolled up the sleeves of her white blouse. Чтобы было ловчее, засучила рукава белой блузки. A lock of hair escaped from beneath her pique cap, and she did not tuck it in.

Из-под пикейной ее шапочки выбилась прядь волос, она ее не поправляла. Dasha, standing up to the net to beat off the ball with a formidable drive, thought to herself: Отбивая сильным дрейфом над самой сеткой мяч, Даша думала: Again the Englishman won. Invariably correct, he bowed, lit a fragrant cigarette, seated himself not far off, and called for a lemon squash.

Англичанин выиграл и на этот раз, поклонился Даше - был он совсем сухой, - закурил душистую папироску и сел невдалеке, спросив лимонаду. He was sitting at a small table, nursing a silk-clad ankle laid across his knee, his straw hat pushed well back, and gazing out to sea, never once turning his head.

Играя третью партию со знаменитым гимназистом, Даша несколько раз покосилась в сторону англичанина - он сидел за столиком, охватив у щиколотки ногу в шелковом носке, положенную на колено, сдвинув соломенную шляпу на затылок, и, не оборачиваясь, глядел на море.

That night, lying in bed, Dasha recalled all these details. With merciless clarity she saw herself plunging about the court, red-faced, a tuft of hair sticking out from under her cap, and wept from wounded vanity, and from some feeling that she was unable to overcome.

Ночью, лежа в постели, Даша все это припомнила, ясно видела себя, прыгавшую по площадке, красную, с выбившимся клоком волос, и расплакалась от уязвленного самолюбия и еще чего-то, бывшего сильнее ее самой. From that day she ceased to go to the tennis courts. С этого дня она перестала ходить на теннис.

Once Ekaterina Dmitrevna said to her: Однажды Екатерина Дмитриевна ей сказала: Даша раскрыла рот - до того вдруг испугалась. Затем с гневом сказала, что не желает слушать "глупых сплетен", что никакого мистера Беильса не знает и знать не хочет, и он вообще ведет себя нагло, если думает, будто она из-за него не играет в "этот дурацкий теннис". She refused to go to dinner, and went to the woods instead, her pockets full of bread and gooseberries, and there, amidst the warm, resinous fragrance of the pine trees, she told herself, winding her way among the tall red stems, with murmuring summits, that the wretched truth could no longer be concealed-she was in love with the Englishman, and desperately unhappy.

Даша отказалась от обеда, взяла в карман хлеба и крыжовнику и ушла в лес, и в пахнущем горячею смолою сосновом бору, бродя между высоких и красных стволов, шумящих вершинами, решила, что нет больше возможности скрывать жалкую истину: From now on, that "other being," gradually raising its head higher and higher, increased in stature inside Dasha. Так, понемногу поднимая голову, вырастал в Даше второй человек. At first its presence was intolerable, like something unclean, painful-sheer annihilation.

Вначале его присутствие было отвратительно, как нечистота, болезненно, как разрушение. But she soon became accustomed to this complicated sensation, just as women become accustomed, when the summer, with its refreshing breezes and cooling streams, is over, to lacing themselves into corsets, and putting on thick dresses. Затем Даша привыкла к этому сложному состоянию, как привыкают после лета, свежего ветра, прохладной воды - затягиваться зимою в корсет и суконное платье.

Her self-centred infatuation for the Englishman lasted a fortnight. Две недели продолжалась ее самолюбивая влюбленность в англичанина. Dasha hated herself, and was furious with him.

Даша ненавидела себя и негодовала на этого человека. Every now and then she watched him "from afar, playing tennis with lazy skill, or having supper with Russian sailors, and she told herself despairingly that he was the most attractive creature in the world. Несколько раз издали видела, как он лениво и ловко играл в теннис, как ужинал с русскими моряками, и в отчаянии думала, что он самый обаятельный человек на свете.

And then a tall, thin girl in white flannels suddenly appeared at his side-she was his fianc? А потом появилась около него высокая, худая девушка, одетая в белую фланель, - англичанка, его невеста, - и они уехали. Dasha spent a sleepless night, hating herself with a kind of fierce distaste, and towards morning told herself that this should be the last mistake she would ever make. Даша не спала целую ночь, возненавидела себя лютым отвращением и под утро решила, что пусть это будет ее последней ошибкой в жизни.

The decision calmed her, and she was astonished to see how quickly and easily everything passed. На этом она успокоилась, а потом ей стало даже удивительно, как все это скоро и легко прошло. But everything had not passed. Но прошло не. Dasha felt that this "other being" had now fused its identity with hers, had become dissolved in her own being, and vanished, and that the whole of her had become "different," just as light and fresh as she had been before, but somehow softer, tenderer, more mysterious; her very skin seemed to be more delicate, and she could hardly recognize her own face in the mirror now-especially the eyes.

It made your head swim to look into them. Даша чувствовала теперь, как тот второй человек точно слился с ней, растворился в ней, исчез, и она теперь вся другая - и легкая и свежая, как прежде, - но точно вся стала мягче, нежнее, непонятнее, и словно кожа стала тоньше, и лица своего она не узнавала в зеркале, и особенно другими стали глаза, замечательные глаза, посмотришь в них - голова закружится.

In the middle of August the Smokovnikovs and Dasha returned to Petersburg, to their big apartment on Panteleimonov Street. В середине августа Смоковниковы вместе с Дашей переехали в Петербург, в свою большую квартиру на Пантелеймоновской.

Once again Tuesday at-homes, picture shows, noisy first nights, notorious trials, the purchasing of paintings, enthusiasm for the past, all-night excursions to the gypsies in the "Samarkand," an out-of-town restaurant. Снова начались вторники, выставки картин, громкие премьеры в театрах и скандальные процессы на суде, покупки картин, увлечение стариной, поездки на всю ночь в "Самарканд", к цыганам. Once again the stage lover appeared, minus twenty-three pounds of flesh sloughed off at a spa, and to all these restless pleasures were added vague, deliriously alarming rumours of impending change.

Опять появился любовник-резонер, скинувший на минеральных водах двадцать три фунта весу, и ко всем этим беспокойным удовольствиям прибавились неопределенные, тревожные и радостные слухи о том, что готовится какая-то перемена. Dasha had no time now for thinking or feeling.

Даше некогда было теперь ни думать, ни чувствовать помногу: On one of the Tuesdays, after supper, while everyone was sitting over coffee and liqueurs, Alexei Alexeyevich Bessonov entered the drawing room.

В один из вторников, после ужина, когда пили ликеры, в гостиную вошел Алексей Алексеевич Бессонов. As soon as she caught sight of him in the doorway Ekaterina Dmitrevna blushed crimson. Увидев его в дверях, Екатерина Дмитриевна залилась яркой краской. The hum of conversation subsided. Bessonov seated himself on the sofa, and accepted a cup of coffee from the hands of Ekaterina Dmitrevna. Бессонов сел на диван и принял из рук Екатерины Дмитриевны чашку с кофе.

Two barristers, connoisseurs of literature, approached him, but Bessonov, fixing a long, strange gaze on his hostess, remarked abruptly that there was no such thing as art, that it was all a fake, the old trick of the fakir who makes a monkey climb a rope and disappear into thin air. К нему подсели знатоки литературы - два присяжных поверенных, но он, глядя на хозяйку длинным, странным взором, неожиданно заговорил о том, что искусства вообще никакого нет, а есть шарлатанство, факирский фокус, когда обезьяна лезет на небо по веревке.

Everything has been extinct for ages-people, art, everything. Все давным-давно умерло, - и люди и искусство. А Россия - падаль, и стаи воронов на ней, на вороньем пиру. And all who write poetry will find themselves in hell one day.

He spoke quietly, in muffled tones. Он говорил негромко, глуховатым голосом. On his pale, angry face burned two spots of colour. На злом бледном лице его розовели два пятна. His soft collar was creased, and his coat was flecked with cigarette ash. Мягкий воротник был помят, и сюртук засыпан пеплом. The coffee from the tiny cup in his hand was trickling on to the carpet. Из чашечки, которую он держал в руке, лился кофе на ковер. The connoisseurs of literature would have taken up the argument, but Bessonov, not listening to them, followed Ekaterina Dmitrevna with a darkening glance.

Знатоки литературы затеяли было спор, но Бессонов, не слушая их, следил потемневшими глазами за Екатериной Дмитриевной. Then he rose, and went up to her, and Dasha could hear him say: Затем поднялся, подошел к ней, и Даша слышала, как он сказал: Allow me to go away.

Timidly, she asked him to read them something. Она робко попросила его почитать. Он замотал головой и, прощаясь, так долго оставался прижатым к руке Екатерины Дмитриевны, что у нее порозовела спина.

When he had gone, an argument arose. Через три дня из ашрама похитили двух кришнаитов. Я решил встретиться с Костроминым. Я оказался неправ, он. Но встречаться со мной Костромин отказался наотрез.

Я думаю, потому, что на фотографию угодил совсем другой человек.

Мальбэк ft. Сюзанна - Равнодушие ● караоке - PIANO_KARAOKE ● ᴴᴰ + НОТЫ & MIDI - "Проведи меня ..."

В патриархии меня вообще уверяют, что это фотомонтаж. Я больше ее никому не показывал. Только двум коллекционерам советской военной игрушки, чтобы проверить одно дикое предположение, а теперь, видите, вообще рву А вот эту фотографию я вам оставляю.

Вполне достаточно, чтобы начать. Он поднялся и шлепнул меня по плечу паскудным господским жестом. Я подождал, словно меня должны были забрать кудато еще для дальнейших опытов, но больше ничего не случилось. Мимо распродажи армейских рюкзаков и камуфляжных курток они — трое — вышли к воротам. Барыгу усадили в первую машину, охрана бегом расселась Они перебрались в зрительный ряд и теперь будут смотреть, как я бегаю на цепи. Я записал в мобильный телефон бортовой номер милицейского джипа и крытой галереей спустился на лодочную станцию измайловских прудов.

Лодки на час за сто двадцать рублей и паспорт выдавали желающим два чеченских мальчика лет двенадцати, объясняя правила: Я сидел на каменных ступеньках, сжав ладонями лоб. Молодая поросль, дожидавшаяся свободных лодок, сочувственно подставляла мне под ноги пустые пивные бутылки. Я подумал, как думал всегда: Пройдет ночь, и человек просыпается другим.

Тело отдохнуло, солнце освещает углы. И убить тебя не кажется возможным. Я достал из кармана фотографию девочки Нины. Распечатку на принтере он почему-то забрал. Оставил мне фотографию вчетверо меньшего формата, с цифрами фотолаборатории на обороте Лучшее качество печати сделало заметным жакет убитой, плотный и ворсистый, волосы пушатся серебристым сиянием над головой, чуть задышала кожа. Позже, бессмысленно разглядывая лицо, я понял, почему он заменил снимки: Живой человек, разомкнутся губы — и сейчас что-то скажет.

Старшеклассница из соседнего подъезда Я разорвал ее лицо пополам и выбросил в помойное ведро для окурков. Мост Человек выходит из подъезда ранним вечером. В руке его белый конверт. Что за письмо он несет в синий ящик почты? В конверте бесплатное объявление — он продает недостроенный дом: Он не возвращается от почтового ящика. Идет вдоль сентябрьских дорог, трава, расцвеченная васильками и клевером, еще прет из земли, но уже голо торчат верхушки тополей и подножья дубов завалены ржавчиной, гниют каштановые скорлупки — вот наступает время прилива, и мы уходим под крыши, начинаем жить в метро, на чужбине.

Иссохлось, укоротилось лето, от бескрайней летней страны мальчика осталось двенадцать недель, месяц жары, хотя мальчик жив. Подолгу стоит напротив светофора. Поднимает ногу, чтобы сделать шаг. В другом городе он видел птичьи стаи, слышал их гомон, они рваными знаменами кружили, проходя сквозь друг друга, и утекали к теплу. Из этого города птицы не улетали.

Кленовые листья умирали, сторонясь бурых и жухлых собратьев других пород, на чьих лицах проступала простая, земляная смерть. Клены тужились дотянуть до дворницкого дымного костра гладкими и цветными. В августе рубль обвалился, жизнь затрещала, я не верил в гибель Сбербанка и народное восстание, но все забирали деньги, и я каждое утро в половине десятого утра звонил в отделение Сбербанка на Новопетровской: Заведующая выложила последние три тысячи, распишитесь в трех экземплярах — закрываем счет.

Я поймал шариковую ручку, висевшую на мохнатой бечевке, погладил выброшенные в окошко потрепанные бланки, нащупав место для подписи, отмеченное, словно оспиной, фиолетовой галочкой. От соседнего окошка не отходил седой: Олег Семенович, пенсия еще не пришла!

Мне не нужна пенсия — дайте мне деньги! Олег Семенович, деньги еще не поступили. Всем дают, а мне нет, где мои деньги?! В министерстве финансов, у Ельцина. Я и пойду к Ельцину. Я не просто, я корявый палец уткнулся в нутро красных корочек ветеран войны. И мне нету денег?! Не надо пить, и будет денег хватать, идите к сыну, он даст вам денег. У меня нет сына! Тогда идите к бабушке своей Десять округов Москвы, дачные поселки, города Подмосковья Свежие месторождения или брошенные шахтерские поселки?

Из опустевших золотоискательских бараков выпирали дряблые животы с утонувшими в складках пупками, бородатые лобки, вонючая слизь во влагалищных глубинах, толстые языки, незагорелые кожи, усатые рожи, железобетонное знание: Как мгновенная мерзость закружит уже при первой судороге, уже в миг плевка в липкую нору, и распухнет совсем в минуту отлипания, отваливания, неизбежных слов и поглаживания по законам служебного собаководства, и долго еще потом покатается на твоих плечах — до подъезда по месту прописки, до горячей воды и горсточки жидкого мыла, до подушки, до муторного утра, щетины в зеркале, ее трогаешь, как живую: Я давно уже понял: Но эту истину приходилось доказывать себе раз за разом.

Иногда по нескольку раз на дню. Хотелось свежих материалов с несуществующими тайнами, с замиранием первого обнажения, колокольных ударов сердца, преодолимыми препятствиями счастливых замужеств, необходимости задерживаться на работе допоздна, техники нажатия квартирного кода — тремя пальцами сразу или поочередно одним, болезненной проницательности свекрови Виктории Самойловны — незнакомых телефонных номеров-квартир, где в семи цифрах жили родители, соседи, бабушки с феноменальным слухом, въедливые шаловливые братья, собаки, перекусывающие провода, отцы, бесшумно снимавшие трубки на параллельной линии; где по телефону отвечали из ванной под шум стиральной машины, из кресла, забравшись с ногами, с балкона над шумящим Кутузовским, в коротких халатах, в полотенце, ни в чем — сколько он обжил таких квартир, не переступив порога!

Я подумывал о кукле из резины, хотя стоило, возможно, оглянуться на собственный изъян, вертевший мной особенно безлюдным голоногим летом — от засухи к ливню Повыбирав, я позвонил ближней: Ты узнаешь меня, я — метр восемьдесят четыре, мне тридцать восемь лет, и пробивается седина, в левой руке у меня будет правая рука.

Шла и улыбалась, красные долгоносые туфли, черно-белая юбка на широких бедрах Мы пересекли улицу ради заведения, блуждавшего между баром и кафе, официант и бармен в белых рубашках возможно, считая себя кем-то другим — заведующим производством и менеджером зала, например запрокинули морды под солнцем на крыльце, подсунув под зад пластмассово-белые стулья. Она листала заламинированные страницы меню — официант кивал: Я смотрел на ее южные, коричневые плечи зачем?

Подруга твоя та вышла тогда замуж за француза? Отца взяли на работу? Никто ничего не знает. То — поменяют только руководство и повысят зарплаты. Я решила вернуться к мужу, — сказала. В пустом зале, под кондиционерами, я увидел, что вот — еще сидим напротив, еще вернется из магазина официант, уложит в тостер ломтики хлеба с сыром и ветчиной, нарежет клубнику и бананы для фруктового салата, выдавит шарики шоколадного мороженого, еще немало ждать, потом жевать и не умолкая говорить, но сегодня я ее не коснусь, по ту сторону жизни разверзлась дыра — подуло снегом и другими годами; я схватился за стакан, как за опору, и закрыл им морду под обвинительные оправдания: И дочка очень просит.

Ты знаешь, он очень изменился. Говорит, что все понял, пока меня не. В сауну она не поедет. Но это все равно что сдохла. Не даст ли она прямо тут, напоследок? Официант еще не скоро Поднять юбку и посадить на колени эту любительницу чулок и трусов с разрезом вдоль промежности.

Мальбэк feat. Сюзанна - Равнодушие

Затолкать ей всухую по самый корень и чтоб попрыгала Что не успел я узнать про нее? Я сплю с косичкой. Конечно, переедешь за город? Выложив главное, сейчас она отвечала с усилием: Сауна и бильярдная в цоколе. Какие планы у тебя? Я всмотрелся в картину за ее спиной, наморщился и прочел название. Оказывается, картина изображала главным образом мост, а не храм, взорванный при императоре Сталине и позже клонированный на месте плавательного бассейна. Вот — Большим Каменным мостом. Пора с ним разобраться.

Что в нем такого? Со сдохшей я проговорил еще час. Смял и оставил в тарелке бумажку с номером ее нового мобильника. Допил два глотка еще не нагревшейся воды, льда не осталось.

Бело-синяя этикетка на пустой бутылке. Но что это меняло? Мне определение бегемотистого англичанина кажется пошлостью. Однажды весной по мосту проехал Юрий Гагарин — из внуковского аэропорта на Красную площадь и в вечную память. Жителей пятисот квартир время попозже, если не выражаться кроваво, поменяло — как несломленно сказал император Сталин президенту де Голлю: Президент в своей глупой фуражке, похожей на открытую консервную банку, навсегда осмеянную покупными комедиями о французских идиотах-полицейских, покивал: Самая ближняя к мосту из кремлевских — Водовзводная башня или Свиблова, по имени строителявысокая и мрачная.

Она единственная без ворот, беременна первым неискоренимое, черт возьми, слово в краеведении русским водопроводом, поднимавшим воду в царские чертоги и сады. Наполеон на прощание ее взорвал и восстанавливающие руки убавили суровости, но и сейчас башня, по мнению моему, смотрится безрадостно. В году ее увенчали рубиновой звездой, приметив наибольшую близость к зрителю, спустившемуся на мост для рассмотрения дел нашей земли.

Москва росла на холмах, между холмов текли реки, речки и ручейки. Большой Каменный мост а еще его называли Всесвятским, Берсеневским, Новым — первый вот опять! Его считали четвертым русским чудом после Царь-колокола, Царь-пушки и колокольни Ивана Великого, но мост почему-то застрял в тени. Иван Третий расчистил Боровицкую площадь, отодвигая от Кремля деревянные дома вместе с пожарами и затрудняя татарские осады, и жизнь, потесненная площадью, перебралась за реку и потянулась на юг, в стрелецкие слободы Замоскворечья, вдоль дороги из Великого Новгорода на Рязань.

Жизни требовалась опора, путь по речной воде — царь Михаил Федорович вызвал из Страсбурга палатного мастера Ягана Кристлера с дядей, с инструментом — медные пешни, векши, подпятки, долотники, винтовники, шурупники, кирки, закрепки — заклинание прямо!

Немцы для наглядности сколотили игрушку — маленький мостик и отбили два вопроса заказчиков дьяков Львова и Кудрявцева интересовало, устоит ли мост от удара двухаршинного льда, выдержит ли перевозку больших пушечных снарядов: Взялись достраивать уже при Софье — царица мне нравится, но коммунисты полюбили по родственным соображениям ее брата душегуба Петра, и Софья осталась в истории толстомясой жаркой бабой с немытыми черными космами. Семнадцатый век сильно походил на двадцатый.

Начинался смутой, кончился смутой: Не повезло, пришлось запоминать, обдумывать, каждому, а не только беглецам-недобиткам. Если верить некоторым косвенным упоминаниям в денежных расчетах, звать его могли Филарет. Восьмипролетный, арочный, из белого камня. В семьдесят саженей в длину. Гравюры Пикарта видны домики — мельницы или купальни? Балаганы показывали восковые фигуры, диких людей, заросших мхом, и недавно пойманную рыбаками рыбу сирену, в толпе грызли подсолнухи и покупали разноцветные надутые газом шары.

И все понимали, что — время вышло, дни сочтены особенно когда в наводнение года обвалились сразу три арки, задавив рыбака и стиравших бабно все равно не раз злобно припоминали Александру Второму одно из первых его деяний — разбор старого, великого моста, хотя о, конечно! Воскобойников по анкете выходит двадцати одного года — опечатка? На фотографиях собрания Готье-Дюфайе можно заметить: Ветшая, мост простоял человеческий век — семьдесят.

Ломать собирались раньше, но случились две войны и революции, а после смерти он пожил еще — при ознакомлении с делом обнаружено в советской газете: За Третий Мост бились на конкурсе лучшие силы русской архитектуры, без видимого труда ставшей советской: Передерий, Жолтовский, Щуко, Щусев.

Мощной стальной однопролетной аркой выиграл Щуко и ученик его Гельфрейх. Проигравших тянуло к тесноте и многоарочности московской старины. Под мостом пойдут караваны судов! Стремительность, сила, упругость — так выразил победитель свою идею. Если следствию представится возможность, было бы интересно предложить проходящему по делу Щуко в трех словах выразить идею собственной, Владимира Алексеевича, жизни. Сын военного, окончил училище в Тамбове, пробовался актером во МХАТе и был отмечен Станиславским, потом полярная экспедиция на Шпицберген.

Закончилось бесчисленными проектами памятников Ленину осуществлен один — Ленин на броневике, Финляндский вокзалБиблиотекой имени Ленина и семилетним бесплодным проектированием колосса — Дворца Советов. Построил и через год умер. Навсегда осталось непонятным, зачем несколько сотен тысяч людей, прыгая в могилы, между привычным русским жертвенным молчанием и позором выбрали позор?

Кто пообещал им воскрешение? Пешеход Третьего Моста очень скоро перестал бы любоваться преимущественно вечным Кремлем — уже закончили укладку фундамента Дворца Советов; строительство затевалось так, словно что-то должно было отмениться в России навсегда. Всего через десять месяцев каркас дворца собирался поравняться со Вторым домом Совнаркома и расти выше, до метров, перейдя в стометровую фигуру Владимира Ленина длина указательного пальца пять метров — скульптор Меркуров уже заканчивал модель.

Черная, страшная тень, окончательная чернота, клокоча и содрогаясь, затопляла всё, говоря: Металл из конструкций дворца пошел на противотанковые ежи и мосты на железной дороге — ее потянули на русский Север за углем, Донбасс взяли немцы.

Ничего отменить не получилось. Пароход — Давай на пароходике? Я повел ее по эскалатору вниз, она тормозила, оглядывалась и подставляла алые губы — сцелуешь помаду и останется бледная щель, — предупредила: Баром на корабле командовала тетя в морской фуражке. Я слупил два бутерброда, попросил льда в апельсиновый сок, но тетя сказала: Украинка повисла на мне ручной обезьяной, хватала за шею, запускала руки под рубаху, покусывала ухо с утомленным стоном — я выволок ее на верхнюю палубу и усадил на скамейку посреди набережных достопримечательностей.

Она поерзала, ввинчиваясь в меня то боком, то спиной, и кулем повалилась на колени, разомкнув губы с мясной мокрой изнанкой. Я нагнулся, и мы целовались невпопад, не вовремя вываливая языки, толком не соединив губы, украинка плаксиво вздыхала, и все не к месту.

Тупорылые приезжие оглядывались на нас с восторженным интересом: Извините, а что там за карусели? И дальше все так же бестолково, бессмысленно и без перерывов. Смеркалось, ей еще добираться домой; я свел украинку на пристань у Театра эстрады по трапу из двух досок, поглаживая толстую грудь в сходящей толчее, трогая зад, и — в сторону, по ступенькам пониже, к воде, сквозь дымную вонь отчаливающего парохода; стоп!

Правая рука моя уползла под блузку, расстегнула тройной крючок на лифчике и заученно погладила провисшую жировую громаду, а потом забралась под юбку. Я стащил ее ниже, подальше от дебильных детей на роликах и бомжей, к речной хлюпающей воде, и потрогал вязкие волосы между ног — украинка изумленно вздрогнула. По набережной за рекой катят машины, на губах мешается запах жратвы с умеренной отдушкой кариесного ее рта, кто-нибудь сейчас что-нибудь скажет где-то над головой Слабо заболел затылок, она уже замаялась ждать и случайным проверяющим движением помяла мне джинсы слева и справа: Я трогал ее, как трогают кошку, мимоходом, думая не об этом, мял и разглаживал, а потом уморился и бросил, только сопел и тыкался губами во что-нибудь.

Закрой глаза, прошептала украинка, не думай ни о чем, здесь никого нет, и хозяйскими рывками распустила мне ремень Я жмурился, чтоб не видеть светлого вечера, затылок болел сильней — и, почуяв нужную твердость, вслепую схватил ее за шею, поставил, повернул спиной, она торопливо приподняла юбку, волосы обмотали ей лицо, как мешок, отпихнула мою руку, велела: А может быть, может быть, она приезжает в Москву забеременеть, замуж?

Я потерпел и выскочил из нее, выплевывая в пустоту студенистые метки; украинка, растерянно помедлив, развернулась, неуклюже переступая в спущенных трусах, и взялась помогать. Я отвел ее руки — я тебя не запачкал?

Мы поднимались двухпролетной каменной лестницей на мост, где движение погуще, — на площадке украинка широким шагом переступила припорошенную песком лужу: Я посадил ее, хлопнула дверь, махал рукой, пока могла видеть, лживо поклявшись, как всегда: Водила вздыхал за армейцев, и я уставился в пасы и навесы, чтобы вовремя порадовать его, до самой Якиманки: Молчком мы въехали на Ленинский проспект, словно в лето — такая сгустилась жара.

Я расстегнул побольше пуговиц, опустил в дверце стекло и вертелся, изнемогая от распаренной духоты, почесывая башку и зевая, давя щекотную испарину на щетинистой верхней губе, перехватывая капли пота на шее — сердце постукивало глубоко внизу, как баскетбол в школьном спортзале — слышен на каждом этаже в тишине контрольной письменной по алгебре, запустил я в десятом классе алгебру, — единственный ночной кошмар, а так — я хорошо сплю.

По Университетскому, мимо платной поликлиники — дважды сдавал на сифилис, раз на хламидии, кровь на герпес первого типа и больно, выдавив слезу, на гонореллез Я мазнул взглядом по другой стороне, по черным лавочкам вдоль сквера — там посасывали пиво и огненной пылью царапали тьму сигаретные зрачки, на лавке номер четыре человек отдыхал в одиночестве.

Должен ли человек оставаться один? Перелез проспект, прикладываясь к банке, через ограду, сквозь кусты и подсел к одинокому человеку, на свободный край — допивал, хватая воздух, вслушиваясь: Башка горела азартным огнем, кровь ломилась слева в затылок, как в плотину.

Сосед сидел свободно и отрешенно — пожилой, изящно худой, с седым растрепанным облаком на голове, в мягких домашних брюках и допотопной интеллигентской кофте с завязкой на животе — в таких изображают умирающих физиков-евреев и подлецов, скупающих краденые скрипки и марки.

Давно и непривычно небритый, он сидел так свободно, словно жил где-то неподалеку и каждый вечер выходил сюда подышать, на лавочку, оставляя за спиной цирк на Вернадского. Гольцман с удовлетворением улыбнулся, и мы сцепили рукопожатие. Она лежит у меня на тумбочке у кровати. Ты знаешь, в ней есть всё. Кровать, что вы мне с Региной Марковной отдали, до сих пор в порядке. Я на ней сплю! Ясно, что кто-то тебя установил. Мы не знаем, кто. Мальчик, что имел с тобой разговор на вернисаже, несерьезный.

Но он же не. Если ты не согласишься работать под ними, по их клиентам, тебя сдадут. Я не вижу других вариантов. Теперь они довольно ограничены. Если мы найдем достаточно средств Если нужные люди в прокуратуре и суде согласятся оказать содействие До суда ты просидишь год. Посмотри на все это по-другому. Разве ты не устал?

Ты уже что-то прожил. У тебя появилось то, чего не будет, если уже не. Ты уедешь к морю. У тебя будет все, что нужно: Я должен знать, что ты думаешь. Осталось так мало жизни. Все слиплось, вот в чем. Утерян смысл детских игр, передвижений солдатиков в траве, утеряны новогодние радости, сладкие арбузы, наслаждение телом любимой, сладость звучания собственного имени, теплая тяжесть мокрой рубашки под летним ливнем — мир без интереса смотрит на.

Malbec - Ravnodushiye (Равнодушие) lyrics

Я могу еще поработать. Я хочу заняться Большим Каменным мостом. Открыть и выпустить всех, кто там. Первые разговоры в буфете за пирожками с яблоками Он начал читать мне свое — почему никто не берется печатать? Старик с рабской безысходностью угловато вырезал, словно ножницами по металлу, очерки о героях партизанского движения зимы сорок первого года — и впустую носил по редакциям своих не нужных никому парашютистов, лейтенантов госбезопасности, удивительных людей, говоривших зимним утром с виселичной петлей на шее согнанным на площадь сельским жителям: Я не боюсь смерти.

Гольцман свидетельствовал о любви к Родине Родину он не хотел забытьсилой не уступавшей смерти, и, надо признать, Родина своих не подводила, повешенные — люди правды — не ошибались: Но Гольцман внуков не нажил и таскал камни на могилы однокашников с продуманным упорством, словно участвовал в каком-то строительстве. Жену три года сжирал рак, стало неловко звонить Гольцману домой: Как вы себя чувствуете? Что-то голос у вас невеселый Сын Гольцмана давно женился на компьютере, трахался с ним, и компьютер увез его с собой на родину, в Америку.

Прошлого Гольцмана никто не видел, он никогда на моих глазах не выпускал его покормить, хотя не думаю, что оно сдохло: Мы ему не платили, Гольцман помогал на идейной основе; мы не дружили — я не умею дружить и кого-то жалеть: Мы служили Всей Правде, а это — гостиничное белье со штампиками, пыльные бумаги, недопустимость сочувствия, человечья слизь и черный лес — в конце земных дорог там ничего нет и окликнуть некому.

Мы просто встречались и говорили друг другу то, что от нас требовало.

Kerwprod - Проведи Меня До Дома

Пока не умерла его жена. Тогда Гольцмана взяла невидимая рука, помяла-пожала с легким хрустом и положила обратно на эту лавочку. И долбануть уродов, привести в чувство. А то они думают, что закрывают все вопросы. Гольцман покивал — да, он ожидал этого: Это бесполезный, опасный труд. Это не наше. Это после всех. А нам выход. И для тебя он тоже открыт. Я буду делать то, что могу. Мы нескучно помолчали, я доцедил кока-колу и метко запустил банку в урну: Ты считаешь, у тебя хватит ресурсов, чтобы как-то Так понастоящему, как не бывает!

Но потом я все вспоминал. Ночь с ним разговаривал И может быть, у меня есть маленькая возможность все развернуть.

Клиент неуверенно садился в машину. Вообще не знал, куда ему сесть. Как в первый. Если мне повезет, если он приехал на вернисаж без охраны Если весь этот маскарад подогнали только под наш разговор Если сопровождение он нанял на час, потому что на большее не хватило денег И за ним никого.

Просто клоун, заигрался в Интернете Кино про секретные материалы Не понимает, что трогает. Я записал номер машины. Например, для сопровождения на переговоры Гольцман безжизненно и равнодушно подумал и наконец кивнул: Теперь, когда он казался себе свободным и будильники молчали, он жил по какому-то особенно строгому распорядку: Много слышал, но толком. Ночь — ненадежное время. Все, кто знают меня другим и на кого я должен работать, засыпают.

Я сижу на кровати один и не могу включить свет, мне не разрешают. Я не могу включить свет, чтобы читать, не могу в темноте слушать музыку — это всем мешает выспаться. Я могу только ощущать себя мальчиком, который сейчас, в эти минуты, никому не. Я могу на ощупь разминать руками морщины и не слушать неинтересное, не интересоваться неинтересным.

Могу подержать в руках мячик или тихо катнуть его до стенки. Я не устал, я могу встать и долго идти быстрым шагом, но меня не выпустят, я должен на них работать, пока они меня не похоронят. То есть — ничего взамен. Проблема Вот это у меня Мне тридцать восемь полных лет. Старшая дочь ей десять высокая — уже барышня!

У меня много седых волос. Я гляжу на них смиренно, как на снег, лежащий на крыше дома, — он растает, — как на царапину, что заживет. Наверное, это началось раньше, давно, что-то повлияло на плод или после недолечили, но особенно пять лет назад: Сейчас мы сближаемся со скоростью пятьсот километров в час.

Или пятьсот тысяч километров в час. Но когда мы встретимся, Земля давно уже будет мертвым телом. У Солнца закончатся запасы тепла, и Земля превратится в ледяную глыбу. Мне стало так жутко, как бывало только в детстве, и только в метро, и только при мысли о гибели родителей.

Я сразу подумал о дочери. Но прошло десять минут, и, подходя к работе, я почувствовал: Я даже удивился — где же то? Что такое разогнулось во мне и так быстро! Видно, попритерся я здесь, привык жить-жевать. Ничего больше не.

Все сгниет, как трава. Но это невозможно показалось совместить с существованием рядом родной, потной, пахучей макушки моей дочери.

Я оказался не готов к небытию навсегда. Моя болезнь описывается четырьмя словами: Вечером и утром я начал об этом задумываться. Вечером и утром я покачивал с нажимом свое нутро, как ненадежный зуб: Иногда пробитую дыру затягивало синеватой, тошнотной пленкой от усталости, переедания, опустошенности женским телом, соседства с сыном, бегущим во сне на битву; я двигался бережно и старался больше спать, чем-то поприжать, но — не срасталось; совсем дыра, похоже, не зарастет.

Видимо, ослаб организм, не борется. Что-то в тканях такое Видимо, прошло мое время. Я отмечал в себе: Я не готов принять появление какихто новых мальчиков, дождавшихся очереди жить. Я не хочу других мальчиков, других стариков, другой весны, кроме моей, нашей. Мне пришлось признаться себе: Но у меня не хватает сил скрывать, что желание это абсолютно реально.

Никому это не интересно. Вот и настало время, когда некому рассказать про мою маму. Постепенно мысль о несуществовании полностью заняла меня, как полчище татаро-монгол, как иго.

Любую радость начала протыкать смерть, несуществование навсегдашнее. Я потерял радость утреннего сна, просмотра футбола, трудовой усталости тела и оконченной тяжелой работы, радость весны, первого снега, радость невесомости детских рук, утоления жажды холодной водой.

мальбэкравнодушие Инстаграм фото

Я потерял вкус еды — я потерял. Вес могильной плиты раздавил. Там, во мраке уничтожения личности, сквозила какая-то новизна и окончательность, сладость подчинения чужой воле и иногда твердое обещание несомненного будущего, но все это оставалось смертью и тонуло в смерти.

Кого сможет согреть эта ледяная искра? Мир сокращается, опускается каменная порода, бегать приходится пригнувшись, потом согнувшись, а скоро придется на четвереньках, а затем ползком, а в конце лежать и чуять, как миллиметрами налегает камень на хрустящую грудину, пока не придавит как жука, запоздало распялившего крылья. Что — я прожил свое, прожег? Весной уже не обновляется кора. Уже не выучить английский. Почему-то больше всего я пожалел о школьных уроках.

Что не писать больше дробей, не решать уравнений с неизвестными. Не учить расположения планет: Меркурий, Венера, Марс, — еще помню Плутон. Не придется подчеркивать подлежащее одной чертой.

Знания отработали свое и больше не понадобятся. Я больше не понадоблюсь. И уж если по справедливости, то мир должен взорваться такой атомной бомбой, чтоб все сдохли, чтоб никогда никого, если умираю я, человек, что был дороже всего на свете только маме. Я хочу вернуть себя Я заглядывал в лица людей, особенно стариков — вон они улыбаются, сидя на банных полках и на мягких сиденьях маршрутных такси — они, видно, знают секрет, какой не знаю.

Ведь их ждет та же смерть, что и меня, и раньше: Тогда чему они улыбаются, почему не спешат, не подают вида, что сжирает их ужас? Мне некому рассказать, мне некому рассказать Я с детства привык, что моя жизнь так же важна всем вокруг, как моей маме, единственному взгляду, его ничто не заменит